Розовое облако, как объяснял мне Шаман ещё в начале этого плеча, обманчиво не потому, что за ним обязательно должна последовать беда. А потому что именно под его прикрытием бдительность засыпает быстрее всего. Сегодня облако рассеялось резко, без предупреждения, ровно в тот момент, когда никто из нас уже почти забыл, что оно вообще было облаком, а не постоянным, надёжным состоянием ясного неба.
Проект близился к завершению — финальный, третий транш оплаты был запланирован на начало октября, сразу после последней проверки перед официальным открытием комплекса, назначенным, как мы все прекрасно помнили, на новогоднюю ночь. Последние недели сентября выдались особенно напряжёнными: Ксения слала правки почти ежедневно, требуя доработать то один элемент интерфейса, то другой, а Андрей, стремясь закрыть проект без единой задержки, засиживался за ноутбуком до глубокой ночи заметно чаще обычного.
Именно в один из таких поздних, вымотанных вечеров — тридцатого сентября, если быть точным, — случилось то, о чём мне до сих пор трудно писать без внутренней дрожи, несмотря на относительно благополучный итог всей истории.
***
Я проснулся около двух часов ночи от характерного, едва уловимого напряжения в квартире — того самого ощущения, которое за пятьдесят шесть предыдущих глав этой книги научился безошибочно распознавать раньше, чем успевал понять его источник. Андрей сидел за кухонным столом, не над рабочим репозиторием, как обычно в последние недели, а над обычным браузером, открытым на пустой странице поиска, — курсор мигал в строке ввода, а сам он застыл, глядя на экран с тем выражением лица, что я слишком хорошо помнил ещё с самых первых глав этого дневника.
— Джек, — сказал он вслух, заметив меня краем глаза, и в голосе его прозвучало что-то похожее на панику, тщательно, но не до конца подавляемую усилием воли. — Хорошо, что ты не спишь. Мне… мне нужно, чтобы ты просто побыл рядом сейчас, ладно?
***
Я подошёл ближе, устраиваясь на соседнем стуле, стараясь ничем не выдать собственную тревогу, — Андрей, тем временем, наконец решился произнести вслух то, что явно мучило его последние минуты, а то и часы.
— Я только что понял одну вещь, — сказал он тихо, будто боясь, что громкий голос сделает мысль более реальной. — СамоисключениеСамоисключение — инструмент ответственной игры, позволяющий игроку добровольно заблокировать доступ к азартным платформам на определённый срок. Разбираем цели, механизмы и огран...Подробнее → блокирует три конкретных приложения. Только три. А контор в этом городе — десятки. Я сидел сейчас и почти набрал название совсем другого сайта, того, которым никогда раньше не пользовался, — просто потому что он формально не входит в список заблокированных. Мозг мой, оказывается, всё это время искал не способ не играть, а лазейку, как играть, формально не нарушая обещания.
Я почувствовал, как внутри меня всё обрывается, — не от осуждения, а от острого, почти физического узнавания собственной прежней логики, той самой, что годами двигала мной, прежде чем я удалил Кот_на_экспресса и наивно решил, что вопрос закрыт раз и навсегда.
***
— Что тебя к этому подтолкнуло? — спросил я мысленно, разумеется, без надежды на ответ, хотя, к моему удивлению, Андрей будто уловил суть моего невысказанного вопроса и продолжил рассказ сам.
— Устал, наверное, — сказал он. — Дедлайн, правки от Ксении, недосып. А потом вспомнил тот вечер с фишками в руке — тело как будто снова захотело того же ощущения, только на этот раз не рядом с Ксенией на глазах у всех, а тайно, ночью, дома, где никто не увидит. Открыл браузер почти на автопилоте. И только когда пальцы уже начали набирать название сайта, вдруг поймал себя со стороны — будто увидел себя из марта прошлого года, за секунду до катастрофы.
Он замолчал, явно борясь с желанием либо оправдаться, либо, наоборот, начать корить себя слишком сурово, — и я, наблюдая эту внутреннюю борьбу, впервые за долгое время почувствовал острую беспомощность собственного положения: я физически не мог протянуть лапу и просто закрыть этот проклятый ноутбук за него, оставалось лишь сидеть рядом, безмолвным свидетелем чужой, невероятно важной внутренней битвы.
***
— Что меня остановило, знаешь? — сказал Андрей наконец, и в его голосе я расслышал слабый, но настоящий проблеск облегчения. — Ты. Именно то, что ты сидишь рядом и смотришь на меня этим своим взглядом — знаешь, тем самым, каким смотрел ещё в главе первой этой книги, когда я регистрировался на бонус без депозита. Я вдруг подумал: а что я скажу Джеку завтра утром, если сделаю это сейчас? И знаешь, оказалось, что мысль о твоём разочарованном взгляде остановила меня быстрее любого самоисключения.
Я, признаться, ощутил смешанное чувство гордости и тревоги одновременно — гордости за то, что моё простое присутствие сыграло хоть какую-то роль в этот критический момент, и тревоги от осознания, насколько хрупким, насколько зависящим от случайных, не гарантированных факторов оказался этот момент сдерживания.
***
Он закрыл ноутбук — на этот раз полностью, не оставив ни единой открытой вкладки, — и, повинуясь установленному ещё в мае правилу честности, тут же набрал сообщение Кристине, несмотря на глубокую ночь: «Не сплю. Чуть не открыл незаблокированный сайт. Остановился. Всё в порядке, но хотел, чтобы ты знала сразу, а не утром».
Ответ пришёл на удивление быстро — Кристина, судя по всему, тоже не спала в этот поздний час.
«Спасибо, что написал сразу, — гласило её сообщение. — Приезжай завтра утром, поговорим подробно. Горжусь тем, что остановился. Правда горжусь».
***
Заглянул я в ту же ночь, уже под утро, к Шаману — не столько за конкретным советом, сколько за необходимостью разделить тяжесть только что пережитого с кем-то, способным выдержать её вес без лишней паники.
— Он чуть не открыл другой сайт, — сказал я коротко. — Не заблокированный самоисключением. Остановился в последний момент, но, Шаман, это было слишком близко.
Шаман выслушал меня с тем тяжёлым, узнающим вниманием, что появлялось у него всякий раз, когда речь заходила о самой сути его собственной, давно пережитой трагедии.
— Розовое облако рассеялось, значит, — сказал он наконец. — Хорошо, что рассеялось именно так — с честным разговором после, а не с молчаливым, скрытым падением. Но ты, малой, должен понимать: то, что случилось этой ночью, — не единичный сбой. Это первое настоящее предупреждение о том, что впереди самое трудное плечо всей вашей истории. Самоисключение — крепкая, но не абсолютная стена. За ней всегда остаются лазейки, и рано или поздно человек либо научится не искать их вовсе, либо однажды в одну из них провалится.
***
Я долго сидел у мусорки, глядя, как небо над Фартовском медленно светлеет, думая о приближающейся дате — тридцать первое декабря, истечение самоисключения, официальное открытие «Фартовск Sky», две даты, слитые в этом городе в одну, будто сама судьба нарочно спрессовала их в единый, неизбежный узел. Три месяца оставалось до этой развязки. Три месяца, за которые, как выяснилось этой ночью, может случиться что угодно — вплоть до самого страшного, самого близкого к катастрофе момента за всю историю этой книги, произошедшего буквально несколько часов назад за нашим собственным кухонным столом.
Спокойной ночи, Фартовск. Третье плечо этой книги заканчивается не катастрофой — Андрей остановился, признался, был услышан и поддержан, — но заканчивается оно куда более тревожным открытием, чем любое из предыдущих: границы самоисключения, оказывается, куда уже, чем казалось раньше, а искушение, как выяснилось сегодня ночью, умеет находить лазейки даже там, где, казалось бы, все двери давно и надёжно заперты.
Кошачий глоссарий дня: незаблокированная лазейка — единственная дверь в системе самоисключения, о существовании которой узнаёшь обычно слишком поздно — то есть в тот самый момент, когда пальцы уже тянутся к клавиатуре.
