Когда-то этими же самыми лапами я писал сообщения от имени Кот_на_экспресса — быстро, уверенно, с той сноровкой, что отрабатывается месяцами тайной практики. Сегодня ночью я использовал тот же самый навык впервые за долгое время — не ради совета незнакомцам, а ради того, чтобы проверить историю браузера собственного хозяина, пока тот спал. Навык, оказывается, никуда не делся. А вот повод им пользоваться, признаюсь сразу, оказался куда более постыдным, чем я готов был себе представить ещё утром того же дня.
Началось всё, если совсем честно, не спонтанно, а как результат нескольких дней нарастающей, всё менее контролируемой тревоги. Работа над сайтом «Фартовск Sky» продвигалась быстро — Андрей, оказавшись, по собственному признанию, «в потоке», засиживался за ноутбуком допоздна, порой до двух-трёх часов ночи, объясняя это стремлением закрыть проект как можно раньше, но я, наблюдавший за ним с подоконника вечер за вечером, с трудом отделался от неприятного узнавания: поздние бдения перед светящимся экраном я уже видел в этом доме прежде, и заканчивались они, как правило, далеко не деловой сосредоточенностью.
К ночи пятнадцатого мая моя тревога достигла той критической точки, за которой рациональные аргументы Шамана про «разницу между заботой и учётом» перестали иметь для меня хоть какой-то практический вес. Андрей наконец уснул на диване, не выключив ноутбук, — распространённая для последних недель картина, — и я, дождавшись глубокого, ровного дыхания, спустился с подоконника и подошёл к светящемуся экрану с решимостью, которую сам себе объяснял исключительно заботой.
***
Открытая вкладка показывала рабочий репозиторий проекта — ничего подозрительного на первый взгляд. Но я, повинуясь уже не разуму, а той самой тревожной бдительности, о которой предупреждал меня Шаман двумя месяцами ранее, потянулся лапой к истории браузера, привычным, отработанным годами движением нажимая нужную комбинацию клавиш.
История оказалась разочаровывающе, до обидного невинной: рабочая переписка с Ксенией, документация по фреймворку, параПара (One Pair) — покерная комбинация из двух карт одного достоинства плюс три любые другие несовпадающие карты.Подробнее → статей про адаптивную вёрстку. Ни единого следа тайных ставок, ни единого захода на заблокированные самоисключением приложения. Я, признаться, должен был бы почувствовать облегчение — и часть меня действительно его почувствовала, — но другая, куда более упрямая часть отказывалась удовлетвориться простой чистотой истории и потребовала подтверждения понадёжнее.
Именно в этот момент, повинуясь уже совершенно неоправданному, чисто компульсивному порыву, я открыл новую вкладку и вбил в строку поиска запрос, показавшийся мне в тот момент вполне логичным продолжением моей многомесячной исследовательской деятельности: «скрытые признаки рецидива у выздоравливающего игрока». Строка поиска, впрочем, отобразила результат криво — лапа, недостаточно точная для полноценной печати без спешки, вбила запрос с парой лишних символов и незакрытой кавычкой, — но сам факт поиска остался открытым, зафиксированным прямо в верхней вкладке браузера.
***
Утром меня разбудил не будильник, а голос Андрея, звучавший из кухни с интонацией искреннего, ничем не наигранного недоумения.
— Слушай, а я вообще гуглил что-то ночью про рецидивы у игроков? — спросил он у Кристины, заглянувшей на утренний кофе, разглядывая ноутбук с явной растерянностью. — Не помню вообще, чтобы такое искал. Может, во сне что-то делал, лунатизм, не знаю.
Я, услышавший эту фразу с подоконника, почувствовал, как внутри всё обрывается — не от страха разоблачения, как ни странно, а от куда более острого, куда более неприятного чувства: стыда за собственное поведение, которое, даже оставшись технически нераскрытым, всё равно ощущалось мной как самое настоящее предательство доверия.
***
— Может, это Джек лапами по клавишам прошёлся, — предположила Кристина, рассмеявшись с той лёгкостью, с какой обычно относятся к безобидным кошачьим шалостям. — У меня подруга рассказывала, у неё кот регулярно случайно набирал целые абзацы бессмыслицы, когда ноутбук открытый оставляли.
Андрей взглянул на меня — я как раз в этот момент подошёл к кухонному порогу, будто невзначай, стараясь выглядеть максимально невинно, — и его лицо смягчилось той самой доверчивой, ничем не омрачённой теплотой, что за все тридцать девять глав этого дневника ни разу не подводила меня настолько сильно, насколько подвела именно сейчас.
— А ведь точно, — сказал он с лёгким смехом, наклоняясь потрепать меня за ухом. — Наверное, ты, дружище, прошёлся, пока я спал. Хотя забавно вышло — почти по теме угадал, будто сам за меня переживаешь.
Он произнёс это без малейшей задней мысли, с той самой простодушной, обезоруживающей нежностью, с какой относился ко мне на протяжении всей этой книги, — и именно эта нежность, эта абсолютная, ничем не заслуженная доверчивость ударила меня больнее любого прямого обвинения, какое я мог бы вообразить.
***
Весь оставшийся день я провёл в состоянии, которое затрудняюсь описать иначе, чем острым, непроходящим стыдом. Андрей, ничего не подозревая, продолжал относиться ко мне с обычной теплотой, время от времени бросая беззлобные шутки про «моего личного детектива-надзирателя», совершенно не подозревая, насколько близко к истине эти шутки подбираются, — и каждая такая шутка отзывалась во мне новым уколом совести, куда более острым, чем любой из прежних приступов тревоги за его трезвость.
Я поймал себя на мысли, что если бы Андрей действительно обнаружил правду — не списал случившееся на случайное лапоставление, а понял, что его собственный кот тайно роется в истории его браузера в поисках признаков срыва, — реакция его, подозреваю, была бы куда менее снисходительной, чем нынешняя добродушная шутка. И тот факт, что разоблачения не случилось лишь по счастливой случайности, ничуть не оправдывал само действие, а лишь откладывал неизбежный разговор с собственной совестью.
***
Вечером я спустился к Шаману, чувствуя, что на этот раз мне необходим не просто совет, а нечто вроде исповеди в самом прямом смысле этого слова.
— Я проверял его историю ночью, — сказал я без предисловий, усаживаясь у баков с тяжёлым, непривычным для меня чувством вины. — Пока он спал. Искал признаки срыва. Он утром решил, что это я случайно лапами по клавишам попал, посмеялся, погладил меня. А я знаю правду. И правда эта, если честно, куда неприятнее любой из его прежних ставок.
Шаман долго молчал, глядя на меня с тем внимательным, лишённым осуждения выражением, что делало его лучшим слушателем во всём этом городе.
— Знаешь, малой, в чём разница между тем, что ты сделал, и тем, что делал он сам все эти годы? — спросил он наконец. — Он хотя бы рисковал только собственными деньгами и собственным доверием к самому себе. Ты же сейчас потратил его доверие к тебе — а это доверие, между прочим, не твоё, чтобы им распоряжаться без спроса, даже из самых благих побуждений.
— И что мне теперь делать? — спросил я, признаться, ожидая какого-то конкретного, применимого на практике совета.
— Прекратить, — сказал Шаман просто, без обычных для него философских экивоков. — Не «постараться прекратить». Прекратить. Есть разница между заботой, которая спрашивает разрешения, и слежкой, которая присваивает себе право знать всё без спроса. Ты только что своими лапами доказал сам себе, куда именно завела твоя тревожная бдительность. Дальше — либо ты останавливаешься сейчас, добровольно, либо однажды остановит тебя куда более болезненная правда, чем случайная шутка про лапы на клавиатуре.
***
Я долго сидел в тот вечер на балконе, глядя на светящийся вдалеке силуэт «Фартовск Sky», думая о том, насколько причудливо переплелись за последние недели две, казалось бы, совершенно разные истории — растущее на горизонте искушение для Андрея и растущая, куда менее заметная со стороны, но не менее опасная одержимость контролем внутри меня самого. Обе истории, если вдуматься, начинались с одного и того же чувства: с искреннего, поначалу вполне благородного желания уберечь от беды. Обе рисковали закончиться одинаково — предательством самого важного, что вообще было ради спасения.
Спокойной ночи, Фартовск. Ноутбук сегодня останется закрытым — я об этом позабочусь лично, даже если для этого придётся всю ночь просидеть рядом, сдерживая собственные лапы усилием воли, а не отсутствием технической возможности. Первый прямой конфликт между мной и Андреем в этой книге, как выяснилось, случился без единого произнесённого вслух слова — только у меня внутри, где, боюсь, куда труднее его разрешить, чем любую ссору, высказанную вслух за кухонным столом.
Кошачий глоссарий дня: случайное лапоставление — удобное объяснение, снимающее подозрение с виновника, но не снимающее с него самой вины; иногда лучшее, на что можно рассчитывать, — это тихо исправиться самому, раз уж быть пойманным не довелось.
